monpriv.ru
Категории
» » Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком

Найди партнёра для секса в своем городе!

Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком

Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком
Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком
Лучшее
От: Meztitilar
Категория: Зрелые
Добавлено: 15.06.2019
Просмотров: 5460
Поделиться:
Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком

Паренек с толстым членом трахает соседскую мамашу с большими сиськами и молодую давалку Рэйчел Старр

Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком

Порно Смотреть Онлайн Бесплатно Огромный Член Огромный

Толстожопая блондиночка Райли Рейес (Riley Reyes) глотает спермы с большого, грязного хуя после глуб

Порно Подборка Длинные Члены

Сыроварня никак не могла примириться с тем, что крошка Иисус умер. А раз Сыроварня не могла примириться с этим, то и для ее тела это было неприемлемо. Груди девушки набухли так, что, казалось, вот-вот лопнут. А у Кайен груди были дряблыми и обвислыми от многолетнего кормления, и все ее тело было надломлено смертельной усталостью, так могла ли она допустить, чтобы пропадало хорошее грудное молоко?

Поэтому день за днем Сыроварня выполняла обязанности кормилицы, и не только для Лика, но и для сестер. И ее тяжелые груди производили молоко в таком изобилии, что она могла от рассвета до заката кормить грудью все семейство. Каждый новый дружок Кайен мог видеть Сыроварню, сидевшую в углу в кресле-качалке и кормившую грудью кого-либо из детей. Как-то раз некий Педдл Джонс, который был неравнодушен к Кайен, навестил ее после многомесячного перерыва.

Он обратил внимание на то, как Лик вцепился губами и руками в сиську Сыроварни, а также и на выражение отрешенной покорности на лице девушки. Сыроварня кормила своим молоком братьев и сестер а если уж говорить всю правду, порой ее грудью насыщалась и мамаша целых три года. Но со временем — хотя Кайен никогда этого не замечала, да ей это попросту и в голову не приходило — Сыроварня начала чахнуть. Ее поблекшее лицо стало измученным, широкие женственные бедра исхудали, а ее большие красивые глаза подолгу оставались прикрытыми веками, совсем как у коровы.

За два дня до третьей годовщины рождения Лика Сыроварня тихо умерла во сне. Когда Кайен увидела труп своей дочери, она с трудом узнала ее — почти ничего не осталось от прежней Люси — названа она была так в честь бабушки. Лику Холдену не исполнилось еще и трех лет, когда старшей сестры не стало, но он никогда не забывал о ней. Хотя в семействе Кайен было восемь детей после смерти Сыроварни осталось семь, и шесть осталось после того, как Падучий после множества падений свалился в конце концов по-настоящему и они называли друг друга братьями и сестрами, но только Сыроварня и Томасина для краткости ее звали Си-на состояли в кровном родстве.

Отцы остальных детей были словно вытащены наобум из карточной колоды. Сыроварня и Сина были дочерьми Гарри по прозвищу Финка, сутенера с Канал-стрит с кривыми зубами, который мастерски владел бритвой и ножом. Следующие трое детей были отпрысками тех случайных партнеров, которым Кайен продавала себя ради того, чтобы в доме появилась хоть какая-нибудь еда. И все-таки время от времени она, пристально вглядываясь в детские лица, пыталась разгадать, кто их отцы. Что касается Падучего, второго сына Кайен, было очевидно, что его отец — стопроцентный белый.

Однако кто именно, было неизвестно, поскольку в те времена на улицах Култауна околачивалось несметное количество белых оболтусов. Его кожа сияла, как только что облизанная ириска; его длинные руки и ноги были гибкими и изящными, как молодые ивовые деревца; мягкие локоны его волос пушились так, словно старались коснуться небес. Но стоило Падучему проснуться, он начинал изводить мать, разрывая ей сердце.

Его черные, как ночь, глаза были безжизненные, а речь, разобрать которую могла только Кайен, звучала как бормотание напившегося до бесчувствия пьяницы. Хуже всего было то, что Падучий не мог не падать. Он с трудом, спотыкаясь, делал несколько шагов, словно только что появившийся на свет жеребенок, а потом его скособочивало влево всегда влево и он валился на левый бок, как мешок с картошкой.

А подняться на ноги без посторонней помощи он не мог и обычно долго лежал на грязном полу или в канаве, как перевернутый на спину жук. В один из вечеров Кайен послала Падучего купить пару кусков угля с тележки развозчика на Канал-стрит. Причин для беспокойства у нее не было — она была уверена, что, если что, любой из соседей поможет ее сыну подняться.

Но на этот раз Падучий упал конкретно — торчащий из мостовой зазубренный камень врезался ему в левый висок. Поначалу никто не обращал на него особого внимания. Все проходили мимо со словами: Но Крошка Анни дочка Толстухи Анни обратила внимание на то, что ноги Падучего не шевелятся, а его глубоко запавшие неподвижные глаза стали уже совсем безжизненными.

Она позвала на помощь; прибежали мужчины и, толкаясь и суетясь, притащили тело Падучего в квартиру Кайен. На похоронах было все как подобает: Но когда священник, произнося поминальное слово, начал говорить о мальчике по имени Якоб, никто из присутствующих не понял, о ком идет речь. Следующими после Падучего в веренице детей были две девочки: Насколько помнил Лик, эти две абсолютно черные девочки, разница в возрасте между которыми была от силы десять месяцев, проводили целые дни в безделье и постоянно дрались между собой, как бездомные кошки.

Но несмотря на это, они пошли по одной дорожке; в двенадцать лет они начали приворовывать, а к алкоголю и опиуму пристрастились раньше, чем у них начались месячные. Корисса, которая появилась на свет через три года после Руби Ли, была хрупкой на вид девочкой, которая постоянно, как пресноводный моллюск к свае, прилипала к маминой ноге. Частенько, когда Кайен случалось приводить на ночь клиента, Корисса спрыгивала со своей кровати, подбегала к постели матери и крепко обнимала ее ногу, не обращая никакого внимания на присутствующего мужчину.

Обычно клиенты не замечали ее или просто не обращали на нее внимания. Нередко девочка залезала в постель и, уткнувшись в матрас, рыдала, и ее всхлипывания сливались со стонами матери и сопением клиента. Случалось, однако, что прилипшая к ноге женщины девчушка выводила клиента из себя, и он шлепал ее по заднице, а то и отшвыривал на другой конец комнаты.

Особой свирепостью отличались белые клиенты, словно присутствие ребенка особо подчеркивало их грехопадение. Но Корисса никогда не плакала, потому что была намного сильнее и выносливее, чем казалась с виду. По прошествии лет, когда Лику доводилось встречать молодую проститутку с разбитой губой, кровоточащим носом, но сухими глазами, он обычно тряс головой и думал: Это он изнасиловал Сыроварню но об этом никому, кроме них двоих, не было известно. Через много лет Косоглазый все-таки получил по заслугам — его линчевала толпа белых молодчиков за то, что он, не в силах сдержаться, бросал слишком уж откровенные взгляды на белую леди.

После рождения и смерти Иисуса Сыроварня так усердно молила Господа об отмщении, что наверняка именно благодаря ее молитвам Джек отправился прямиком в ад. Однако она не смогла узнать об этом. На год раньше Лика в семействе Кайен появилась Сильвия, которая, хотя и считалась его сестрой, не состояла с ним в кровном родстве.

Сильвия была дочерью Марлин, сводной сестры Кайен. Марлин умерла при родах, поэтому Кайен взяла маленькую Сильвию к себе — не могла же она бросить крошку на улице, а матушка Люси поддержала это решение словами: Марлин была полукровкой, которую матушка Люси прижила с каким-то белым торговцем из Чикаго или откуда-то с Севера.

Сильвия, в свою очередь, родилась от встречи Марлин с каким-то белым парнем с плантации, которого нелегкая занесла в Култаун — здесь он решил лишиться девственности в свой восемнадцатый день рождения. Поэтому Сильвия родилась квартеронкой — так на Юге называли цветную девушку с одной четвертью негритянской крови. И когда Сильвия пела этот блюз, она вкладывала в слова столько чувства, что всем становилось понятно, что именно она имеет в виду.

А когда труба Лика перекрывала звучание оркестра, некоторые из присутствовавших на концертах говорили, что дамы, напрягая глаза, смотрели в раструб его трубы, пытаясь разглядеть спрятанного внутри инструмента плачущего младенца.

Но тогда уже никто не помнил, откуда появилась эта мелодия, а Сильвия, если вдруг слышала ее, никогда ничего не говорила. Маленькую Сильвию никак нельзя было принять за негритянку. У нее были густые черные вьющиеся волосы, прелестно изогнутый носик, светло-карие глаза, и она была похожа на итальянку или еврейку.

С возрастом Сильвия поняла, что сильно отличается от своих братьев и сестер. В Култауне светлая кожа считалась чуть ли не капиталом; ведь, имея ее, можно было рассчитывать на лучшую еду и более высокооплачиваемую работу — вот Сильвия и гордилась достоянием, которым ее наделила судьба. Когда она выходила на Канал-стрит, чтобы выпросить хвороста для печки или керосина для лампы, она шествовала с высоко поднятой головой, широко размахивая руками — точь-в-точь, как белая леди.

В церкви она с притворной застенчивостью садилась на грубые лавки и жеманно подпирала подбородок плечиком. В то время как ее братья и сестры по-волчьи набрасывались на еду, словно опасаясь, что содержимое миски может внезапно исчезнуть, Сильвия клала в рот маленькие кусочки, словно ела не клецки, а изысканный восточный деликатес; а когда пила, то тянула воду из чашки так, словно держала в руках бокал с мальвазией.

Матушка Люси воспринимала подобные выходки внучки с нескрываемым раздражением, но в редкие минуты душевного спокойствия не могла смотреть на нее без смеха. После того как умерли Сыроварня и Падучий, Сина, Сестра, Руби Ли и Корисса решили, что шикарный облик и величественные манеры Сильвии являются достойными примерами для подражания. Но Сильвия так грациозно сгибала свою изящную шейку и так кокетливо стреляла глазами, как никому из ее плосконосых сестер не удалось бы сделать никогда в жизни.

За это они ее возненавидели. Сильвия презирала сестер, но ее отношение к Лику было совершенно другим. Лик, конечно же, был предан Сильвии, однако преданность его распространялась лишь на то, что было в ней от чернокожих прародителей. Во время погребальных шествий Сильвию куда сильнее, чем ее сестер, волновали ритмы джаза. Она расставляла ноги на ширину плеч, сгибала их в коленях, задирала юбчонку и начинала трясти своими детскими ляжками; голова закинута назад, глаза прикрыты, кудряшки мечутся из стороны в сторону.

Этот танец продолжался до тех пор, пока Кайен, изловчившись, не хватала ее за ухо и тащила девчонку домой. А на следующий день Сильвия обычно сидела на ступеньках лестницы, ведущей в квартиру, и с обиженным лицом потирала царапины, оставленные ногтями Кайен на ее ухе, и пела, изливая свою печаль на Култаун. Все, кто слышал хриплый гортанный голос этой восьмилетней певуньи, дивились его глубине и сексуальности; проститутки с Канал-стрит выходили на балконы, и видно было, как их груди вздымаются и опускаются в такт пению Сильвии.

И маленький Лик, сидевший на самой верхней ступеньке лестницы, учащенно дышал, сжимая скрещенные ноги. В общем, в семействе Кайен, несмотря на всю разнородность, все было нормально. Оно было вроде лоскутного одеяла: Бывало, когда Кайен выстраивала всю свою детвору перед воскресной службой и оглядывала их от макушек до пят, ее усталое лицо непроизвольно расплывалось в довольной улыбке. Когда Кайен говорила это, никто из братьев и сестер не произносил ни слова.

Но Лик понимал, что мать была не права, хотя в то время он не мог объяснить и доказать ей это. Самую худшую неприятность могли устроить белые — ведь, что бы ты ни сделал, наказание наверняка будет несоизмеримо преступлению.

Лик знал одного мальчика, который был избит до потери сознания только за то, что передразнил манеру говорить и походку белой леди; да и самому ему доводилось получать затрещины только за внимательный взгляд на приличного вида джентльмена или за санки, прислоненные к стене у входа в магазин. И конечно же, Кайен рассказала Лику о Косоглазом Джеке из Сторивилла, которого линчевали за то, что он осмелился похотливо глазеть на белую леди.

Следующим видом неприятностей были неприятности с неграми. Это было не так страшно, но тоже могло привести к ужасному концу. Ты должен немедленно решить, что делать, потому что торговец может похлопать тебя по голове и сказать: Ты что, не мог попросить у меня апельсин?

У всех мальчишек в Култауне было единое мнение о том, что наиболее безвредные неприятности — это неприятности с законом, которые относились к третьему виду. Все блюстители порядка были, конечно же, белыми. Еще до того, как Лик стал заглядываться на Сильвию ведь между ними не было кровного родства , он большую часть времени проводил со своим лучшим другом Соней, младшим сыном Толстухи Анни.

Соня был маленьким жилистым мальчишкой, по всему телу которого тянулось что-то вроде родимого пятна, словно мраморная прожилка в гранитной скале. Он обладал какой-то бесшабашной отвагой, и, глядя на его дьявольскую улыбку, взрослые мужчины хохотали, как дети. Его настоящее имя было Исаия, но это напрочь забыли по причине его способности спать в любом месте, от колыбели до ветки на дереве или крыши над их квартирой когда его матушка ступала на тропу войны.

Поначалу его звали Сонливый, а потом для краткости просто Соня. Соня постоянно вовлекал Лика во всяческие неприятности. Но в основном это были неприятности с законом, то есть наименее опасные. При неприятностях с неграми ты оказываешься в дерьме по пояс. Да это, дорогой мой Фортис, все равно, что упасть в лужу. Да, все равно, что упасть в лужу. Вспоминая прошлое, Лик испытывал некое чувство удовлетворения от того, что единственная крупная неприятность, в которую ему довелось вляпаться сразу после восьмого дня рождения, была связана с нарушением закона.

Правда, тогда он не считал, что ему повезло. Конечно же, во всем виноват был Соня. Впрочем, он всегда был виноват. А случилось вот что. Лику было семь лет, когда он начал работать, дабы поддержать все уменьшающееся семейство Кайен. Сина давно уже вышла замуж за странствующего проповедника, и из последних слухов о ней, дошедших до ушей Кайен, явствовало, что они с супругом собрались перебраться в Чикаго.

Сестра и Руби Ли по-прежнему жили то дома, то вне дома. Что до Кориссы, то Кайен надеялась, что она найдет себе хорошего мужа. Но пока она хотя бы прибиралась в квартире и присматривала за угасающей на глазах Кайен, которая большую часть времени проводила в кресле-качалке и, казалось, мысленно созерцала тени тех, кто в прошлом проводил с ней ночи. Именно матушка Люси определила Лика на работу к старику Стекелю, еврею, владельцу большого магазина на границе Култауна и квартала Джонса.

Стекель был типичным представителем белой бедноты в Монмартре, и жизнь его протекала между молотом и наковальней. И даже негры не доверяли Стекелю, поскольку он был белым и, по их убеждению, только и занимался тем, что выманивал у них деньги, добытые тяжелым трудом.

К тому же большинство товаров, которые он продавал, были им вообще не по карману. В таких условиях у старика Стекеля было два основных способа обеспечить свое убогое существование. Во-первых, он открывал свой магазин по воскресеньям, когда все благоверные христиане со своими семьями были в церкви, и в качестве премии бесплатно отпускал забывшим о Боге покупателям, как белым, так и черным, по унции масла или табаку.

Во-вторых, он продавал лед култаунским барам; лед охотно покупали и чернокожие мальчишки, одержимые жаждой и имеющие в кармане хоть пенни. Вот на эту работу и наняли Лика. Ведь старик Стекель был уже далеко не в том возрасте, чтобы толкать тележку со льдом по Канал-стрит, к тому же, когда Старая Ханна прятала лицо, чтобы не видеть той чертовщины, которая творится по ночам в Култауне, это было и небезопасно.

Каждый вечер около семи часов Лик на десять минут забегал в квартал Джонса, чтобы взять подготовленную для него тележку; обычно через только что протертую витрину его приветствовал сам старик Стекель, а иногда его сын Дов у которого были такие курчавые волосы и такие пухлые губы, что Лик не сомневался в том, что в этом парне было изрядное количество негритянской крови. Со своей стороны, Стекель всегда относился к Лику с восхищением и боязнью: Через некоторое время Лик знал о своей новой работе всё — как знал он каждую черточку лица своей сестры Сильвии.

Но в большинстве случаев вносить лед в заведение входило в обязанность самых молодых проституток, которые вдвоем брались за кусок льда и, как правило, роняли его на землю и поднимали крик, обвиняя друг друга в неловкости.

Тогда Лик обычно говорил: И большого беспокойства ему это не причиняло, поскольку так было принято в Култауне, а Култаун был миром Лика.

Потом он добирался до конца Канал-стрит, и начиналась вторая часть его работы. Он разворачивал тележку и шествовал тем же путем, но в обратном направлении, во весь голос распевая хвалы оставшемуся в тележке льду. Даже в семь лет в голосе Лика присутствовал тот металлический дребезжащий тон, который, рикошетом отскакивая от стен домов, разносился на целую милю, а то и дальше. Для того чтобы зазвать покупателей, Лик придумывал короткие стишки: Лед вкусней, чем мед! Лечит оспу и чесотку. Тот, кто купит, вновь придет!

После этого он брал из сумки, висевшей между рукоятками тележки, лист вощеной бумаги и мастерски сворачивал его в кулек, который до краев наполнял только что нарубленными кубиками и, завидев приближающегося покупателя, спрыскивал содержимое кулька саспариллой. От желающих пососать лед не было отбоя — дети проституток, сутенеров, уличных проповедников ведь других детей в Култауне и не было с напряженными лицами протягивали Лику свои грязные монетки, а когда холодные ароматные кусочки оказывались во рту, глаза их буквально светились счастьем.

Отходи прочь, кто без денег! Они сочли необходимым упомянуть и о легендарном Лике Холдене и его золотой трубе, хотя о его жизни практически ничего не знали. Поэтому они просто добросовестно пересказали то, что записал Армстронг в одной из своих многочисленных записных книжек: Но фактически Лик утратил свое прежнее имя Фортис много раньше, когда он кричал на Канал-стрит.

Лику нравилось работать у старика Стекеля, а что до мальчишек, то они дразнили его больше из зависти. Но самым лучшим было то, что, когда поток покупателей иссякал, Лик и Соня имели возможность ублажать себя до отвалу льдом с саспариллой, заглядывать через окна в ночные бары и слушать култаунских музыкантов, играющих блюзы, регтаймы и джаз так громко и азартно, что сердца мальчишек бились в такт музыке с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнут наружу.

Лик чувствовал себя в этой атмосфере как рыба в воде. Соня умел здорово описать словами все то, что они видели. Лик был в восторге от того, как он это делает. А у пианиста пальцы скользят по клавишам, как жуки-плавунцы на воде, когда ее поверхность морщится под ветром.

Басист — это конь-тяжеловоз, который привык ступать медленно, а саксофон точь-в-точь хобот африканского слона; когда его хозяин трубит в него, то хочет, чтобы все звери его слышали. Труба — это пиписька твоего папочки! Ты видел лицо трубача, когда он трубил? Вот так выглядел твой папочка, когда делал тебя вместе с твоей мамочкой. Лик надулся, когда Соня вспомнил о его папочке. Потому, что Лик и понятия не имел о том, кто он такой.

Прячась на задворках култаунских ночных клубов, Лик и Соня слышали все, что могли предложить публике первые величайшие музыканты двадцатого века.

И неудивительно, что это так горячило их кровь! И в ту же ночь его настигла большая неприятность, однако она была самого легкого вида из трех возможных. Обычно швейцары, сутенеры и проститутки не обращали внимания на Лика и Соню, если, конечно, поблизости не было блюстителей закона, находящихся при исполнении обязанностей.

Без какой-либо определенной причины Добряк почему-то невзлюбил Лика. Поэтому он постоянно вышвыривал Лика и Соню из клуба, и его присутствие на Канал-стрит стало в буквальном смысле дамокловым мечом, постоянно занесенным над головами мальчиков. Лик скоро решил, что посещение этого клуба не стоит того, чтобы потом потирать ушибленную задницу и отряхиваться от уличной грязи. Хотя Лику только что исполнилось восемь, такого случая он упустить не мог. Мальчики спрятали тележку со льдом в тупике аллеи и незаметно пробрались в клуб через окно.

Они знали, что Добряк будет высматривать их во все глаза и в самом клубе, и рядом с ним, поэтому мальчики залезли под стол, за которым расположилась особо буйная компания, решив, что это самое надежное укрытие. Когда оркестранты заняли места на сцене, Болдена среди них не было. Оркестр заиграл какой-то регтайм, пары потянулись к танцевальному кругу, но Лик ждал большего. И вот, когда музыканты играли уже наверное полчаса, звучание оркестра внезапно перекрыл звук корнета, настолько громкий, что Лик готов был поклясться, что это гудок парохода, но тон его был чистым, словно луч света, проходящий через прозрачное стекло.

А когда сам великий человек появился на сцене, все, кто был в клубе, встали и стоя приветствовали его в благоговейном молчании. Лик тоже не мог сдержаться. Соня изо всех сил тащил его за руку вниз, но Лик, чтобы лучше видеть музыканта, залез на стул и во всю силу своего голоса закричал, что он счастлив услышать такую игру на трубе.

Потом Лик почувствовал, как огромная лапа схватила его за горло. Другой рукой Добряк схватил Соню и выволок обоих мальчиков на улицу. Он колотил их головами друг о друга до тех пор, пока у них не зазвенело в ушах, а из глаз не полились слезы. Лик и Соня наверняка не отделались бы так легко, но в клубе вспыхнула потасовка, и швейцар, оставив мальчиков, бросился туда. Несколько мгновений они сидели на земле, ожидая, когда в их головах наступит просветление, потом, поглядев друг на друга, стали ощупывать ушибы и кровоточащие раны.

Лик с трудом встал на ноги и сказал:. Но Соня не собирался оставить то, что сотворил с ними Добряк Эванс, без отмщения. У Сони возник план, как опустить Добряка, и хотя Лик не был полностью согласен с его намерениями, он все-таки решил поддержать друга — что-что, а убеждать Соня умел.

Как только Добряк исчез за дверью клуба необходимо было оттащить двух разбушевавшихся парней от сутенера, нарушившего, по всей вероятности, условия договоренности, достигнутые ранее , Лик и Соня бросились к тележке со льдом.

Они притащили ее к лестнице, ведущей на балкон, опоясывавший здание клуба по всему фасаду, а затем начали затаскивать ее вверх по ступенькам. Тележка была наполнена льдом всего на одну треть, но она все равно была слишком тяжелой, и Лик уже было решил отказаться от задуманного, но Соня вытащил ящик со льдом из тележки, и они затащили его на балкон, несмотря на то что ледяная жидкость текла по их ногам.

Соня радостно смеялся, продолжая восхищаться гениальностью придуманного им плана у него и в мыслях не было поскорее скрыться , а Лик в это время приник лицом к окну второго этажа, не в силах оторвать взгляда от ходившего ходуном настила танцевального круга. Он был буквально заворожен игрой великого Бадди Болдена и больше всего на свете хотел бы быть сейчас в зале.

Мальчики, пригнувшись, прошли по балкону и оказались над самой головой Добряка, когда он вышибал из клуба двух буянов, давая при этом волю и рукам, и языку.

Соня едва мог сдержать смех, когда они с Ликом наклонили ящик со льдом. Молча переглянувшись и кивнув друг другу, они наклонили ящик еще ниже, так, чтобы ледяная вода полилась на голову ничего не подозревавшего Добряка.

Реакция швейцара-вышибалы на холодный душ была уморительной. Сперва он, казалось, не заметил потока, обрушившегося ему на голову и намочившего рубашку и жилетку. Но вдруг все его тело перекорежилось словно от удара молнии, и он издал громкий и хриплый вопль, похожий на рев взбесившегося быка. Добряк, закрыв голову руками, перегнулся пополам, и поток ледяной воды полился ему на спину. Он с трудом сообразил, что надо отскочить в сторону, а когда он наконец сделал это, вид у него был такой, словно он только что подвергся каре небесной.

При этом его громкий надсадный рев не умолкал ни на секунду. А на балконе Соня, забыв обо всем на свете, неудержимо хохотал, высоко приподнимая ящик — ни одна капля не должна пролиться мимо цели.

Ее заостренный конец с точностью шпаги в руках опытного дуэлянта вонзился Добряку между лопаток. Рев его мгновенно прервался, он грохнулся на колени и остатки холодной воды из ящика обрушились на его согбенную фигуру. Соня, не осознавая того, что произошло, хохотал, но для Лика, видевшего, как швейцар упал, время словно остановилось.

В глазах у Лика потемнело, руки и ноги стали ватными; до его слуха не доносилось ничего, кроме звуков трубы Бадди Болдена. И Лику казалось, что эти звуки указывают ему путь к спасению, толкают его на крутую тропу, ведущую куда-то прочь отсюда.

Обо всем, что было, и все, что будет, казалось, играл оркестр, возглавляемый корнетом Бадди Болдена. А иначе никогда бы им снова не бывать в Култауне. Им повезло, что их дело в суде по делам несовершеннолетних рассматривал судья Августус Пинкни, считавшийся сторонником либеральных реформ.

К счастью, Лик в ночь своего ареста слышал трубу Бадди Болдена, и, хотя ему только что исполнилось восемь лет, он воспринял эти звуки как призыв к действию, к тому, как жить дальше.

А Соня — у которого не было такой цели и которому не сопутствовало везенье — благодаря своему хорошо подвешенному языку добился в жизни лишь того, что стал сутенером и ловким пронырой.

Не повезло и Болдену. Не прошло и месяца после той ночи в Култауне, как он оказался в больнице для душевнобольных в Джексоне, штат Луизиана, за то, что избил свою тещу. Великого джазмена погубили неприятности третьего вида. Что уж тут поделаешь? Монмартрская исправительная школа для негритянских мальчиков в возрасте от восьми до четырнадцати лет производила впечатление солидного и респектабельного заведения.

Здание школы, расположенное на Джексоновом холме примерно в миле от городской черты, было выкрашено в ослепительно белый цвет, и когда солнце, клонясь к закату, скрывалось за домом, его окна казались угольно-черными. И лишь одна ветвь этого многочисленного семейства пожелала остаться на небольшой плантации вблизи Монмартра, и, будьте уверены, проявили себя они еще более жестокими и нетерпимыми даже в сравнении с наихудшими представителями белой расы.

Это не слишком способствовало их становлению на путь исправления. Хотя контингент школы был исключительно чернокожий, директором был белый янки, настоящее имя которого — Теодор Спинкс — было напрочь забыто и заменено величественным прозвищем Генерал.

Никому было не ведомо, какой армией командовал Генерал, да никого это и не интересовало. По правде сказать, Генерал в своей жизни и пороху-то не нюхал, однако он был мерзким и трусливым типом, для которого главное — это чин, а что касается нравственности, то этой категории в его сознании места не было. Суть этого принципа заключалась в следующем: Логика Генерала была предельно простой. С одной стороны, он полагал, что, подчиняясь дисциплине и соблюдая ее правила, мальчики смогут применять и использовать их в своей дальнейшей жизни.

С другой стороны, он был убежден, что с наступлением темноты его подопечные сами разберутся в том, что упустили воспитатели в течение дня. Стрелками по большей части но не всегда были младшие ребята, которым удавалось избежать самого худшего в ежедневной режимной рутине. Но страдания их начинались после того, как Старая Ханна прекращала заливать своим золотым светом Монмартр и орда кулаков с гиканьем и ржанием неслась, сотрясая стены спален и желая вершить суд и мстить согласно своему функциональному назначению в воспитательной системе.

Кулаков, в свою очередь, питала энергией неутолимая жажда воспитательского коллектива к побоям и издевательству. Некоторые преподаватели хищно облизывались, слыша свист хлыста, врезающегося в голое тело, или видя лицо ребенка, голову которого только что вытащили из наполненного водой корыта и который тужится от усилий освободить легкие от набравшейся в них воды.

В школе в то время было немало трудных подростков, отбывающих наказание за тяжкие преступления, совершенные на улицах Култауна. Тот факт, что детей старше четырнадцати лет в школе не было администрация строго следила за тем, чтобы сразу же после своего четырнадцатого дня рождения подростка переводили досиживать срок во взрослую тюрьму, расположенную в другом конце города , отнюдь не свидетельствовал о том, что в школе не было серьезных преступников: На вершине этой криминальной пирамиды восседал тринадцатилетний Джонс по прозвищу Собачий Клык, громадный увалень с дикими глазами.

Собачий Клык оказался в исправительной школе за двойное убийство и в свои тринадцать лет смотрел на будущее через железные прутья тюремной решетки. Он родился в портовом районе Култауна, в том месте, где Канал-стрит пересекается с Келлеруэй, и был единственным сыном молодой проститутки, которую звали Чатни, и ее взбалмошного сутенера по имени Джонс.

В тот период, когда Собачий Клык подрастал, Джонс появлялся дома довольно редко. Но когда он раз в Полгода возникал неизвестно откуда на грязной Канал-стрит, Собачий Клык получал грандиозную трепку, в финале которой отец обычно колотил сына о поребрик тротуара, после чего тот не менее двух недель вынужден был отлеживаться.

А Чатни… она усталыми глазами, сжав губы и с болью в сердце наблюдала за этими избиениями. В эти времена Собачьему Клыку часто удавалось стянуть дешевое пойло из какого-нибудь старого драндулета, припаркованного за ночным клубом, и протащить ящик с бутылками в один из портовых складов.

Там он и обдумывал план мести, напиваясь для храбрости. История жизни Собачьего Клыка отнюдь не выглядит необычной на фоне жизнеописаний воспитанников исправительной школы.

Большинство култаунских детей — в особенности дети проституток — воспринимали побои так, как новорожденный воспринимает грудь матери. Но Собачий Клык, становившийся изо дня в день все здоровее и сильнее, не мог больше сносить звериную злобу своего папаши одно дыхание которого заставляло его плакать , молчаливую овечью покорность матери и свои одинокие ночи на проклятом складе, где он не слышал ничего, кроме дьявольского завывания ветра.

Однажды ночью Собачий Клык напился до того, что едва не свалился с лестницы, по которой спускался из своего убежища на складе. Он нашел большой гвоздь и полудюймовую доску.

Обломком кирпича он вколотил гвоздь в доску и направился к дому на углу Келлеруэй, в котором жила Чатни. Стараясь не шуметь, он открыл дверь, хотя Джонс все равно не услышал бы его, потому что из-за своего хриплого дыхания и стонов он был не в состоянии слышать какие-либо посторонние звуки.

Однако Собачий Клык схоронился в тени и молча наблюдал за тем, как его родители занимаются любовью. Собачий Клык простоял в своем темном углу не меньше двух часов, дожидаясь, когда Джонс кончит и заснет.

Дождавшись, он подошел к краю кровати и со спокойным, как вода на глубине, лицом занес доску над головой отца, а потом с криком и со всего маху опустил ее вниз, глубоко вонзив гвоздь в затылочную часть шеи Джонса. Его качало из стороны в сторону; по лицу непонятно почему блуждала лукавая улыбка; из-под пальцев, зажимающих рану на шее, струилась кровь. Через несколько секунд он рухнул на колени и отправился прямиком в ад. Чатни, разумеется, тоже проснулась, но Собачий Клык был не в том настроении, чтобы прощать, а поэтому он бил ее доской, кулаками и всем, что попадалось под руку, бил до тех пор, пока лицо матери не стало неузнаваемым.

А потом, когда, глотая кровь и зубы, она лежала там, где на нее обрушился первый удар, Собачий Клык изнасиловал ее; для него, двенадцатилетнего, проникнуть внутрь матери, проникнуть туда, откуда он появился на свет, было как бы финальным аккордом ее унижения. Убийство не было чем-то необычным в Монмартре и в Култауне, где одни негры убивали других негров с такой же регулярностью, с какой реальные тяготы жизни упоминались в погребальных песнопениях.

Но чтобы мальчик изнасиловал свою мать? Белые журналисты не упустили случая вновь подвергнуть анализу негритянскую ментальность и заверить своих читателей в том, что для них это не такая уж большая неожиданность. Чернокожие лишь качали головами и пытались в беседах друг с другом разобраться в произошедшем, чтобы найти ему хоть какое-то объяснение. Но какие тут могут быть объяснения?

Матушка Люси сказала Толстухе Анни: В исправительной школе считали, что именно Собачий Клык, и никто другой, ввел кулачное право. Однако, как бы то ни было, перечить Собачьему Клыку не решался никто. Постоянно демонстрируя свою силу и кровожадность молва о которых неотступно следовала за ним , Собачий Клык мог вообще не спать. Во-первых, это прибавляло ко всем его качествам еще и некоторую мистическую способность, которая поражала молодые умы воспитанников школы.

В ранние предутренние часы, когда кулаки видели во сне лучшую жизнь, Собачий Клык беззвучно крался по спальням, чувствуя себя дьяволом.

Время от времени он склонялся то над одним, то над другим спящим телом, словно завидуя покою, в котором оно пребывало; при этом силуэт странного кулона, свешивавшегося с его шеи, был отчетливо различим в лунном свете, струящемся из окна. Именно из-за этого кулона его и прозвали Собачьим Клыком. Впрочем, никто не верил в то, что зуб действительно был собачий. Скорее всего, этот сувенир был раньше во рту его собственной матери.

Первое знакомство с кулачным правом заключалось в определенном ритуале, через который проходили все вновь прибывшие. Потом всех новеньких выталкивали на середину круга, и Собачий Клык и несколько его приближенных срывали с мальчиков одежду и безжалостно лупили их, норовя ударить костяшками сжатых в кулаки пальцев, а толпа в это время ржала и улюлюкала.

Затем голых перепуганных ребят выстраивали в линейку и Собачий Клык вышагивал туда-сюда перед этим строем и оглядывал их словно сержант, готовящий роту к смотру. После этих слов какого-нибудь мальчика выволакивали из строя и заставляли мочиться в ведро. Но, как это обычно бывает, ребенок бывал настолько перепуган, что его мочевой пузырь словно защемляло и в ведро проливалось буквально несколько капель.

Новичок скорее готов был обкакаться от страха, чем исполнить то, что ему приказывали, а обитатели школы издевались над ним до тех пор, пока все его тело не покрывалось гусиной кожей. И тогда Собачий Клык внимательно изучал сначала содержимое ведра, а затем жалкую сморщенную пипиську ребенка и подавал знак стоящим вокруг кулакам.

Собачий Клык и его свита приступали к исполнению обещанного, нещадно колотя несчастных новичков, пуская в ход кулаки, колени и локти, а стоящие вокруг воспитанники школы подбадривали их улюлюканьем и одобрительными возгласами они были несказанно рады тому, что хоть эту ночь проведут без обычного страха. Ведро, разумеется, никогда не наполнялось. Но дело было вовсе не в этом, а в том, чтобы удовлетворить жажду Собачьего Клыка мучить других, и временами эта жажда была настолько сильной, что новичок в течение часа, а то и дольше стоял в галдящем кругу, глотая слезы и кровь и выплевывая свои зубы, пока Собачий Клык не сигналил отбой.

А затем он поднимал ведро над головой и выливал его содержимое на голову первого же попавшегося неизвестно, чем обосновывался его выбор под руку глупого ребенка, который только что подстрекал его мучить такого же, как он. Когда избитый, истерзанный ребенок плакал, он обычно говорил:.

А вот ссака хорошо залечивает раны. Любой раб-негр подтвердит это. Им не повезло в том, что тогда они были единственными вновь прибывшими поэтому они сполна вкусили побоев.

Но им повезло в другом: Конечно, когда Лика под возбужденными взглядами воспитанников школы вытолкали на середину круга, его мочевой пузырь заклинило намертво и из его сморщенной, не больше арахисового стручка, пиписьки не вытекло ни капли. Он появлялся среди нас в опрятной, выглаженной и вычищенной студенческой тужурке, в студенческих диагоналевых брюках, в фуражке со слегка вылинявшим голубым околышем. У него было как бы смазанное жиром лунообразное лицо со скептической еврейской улыбкой.

Он был горд, ироничен, иногда высокомерен и всегда беспощаден в оценках, когда дело касалось стихов. Его давно не замечаю уж. Не на него направлен мой прожектор.

Эскесс уже тогда был признанным поэтом и, сидя на эстраде рядом с полупьяным Нильским, выслушивал наши стихи и выбирал достойных. Петр Пильский, конечно, ничего нам не платил, но сам весьма недурно зарабатывал на так называемых вечерах молодых поэтов, на которых председательствовал и произносил вступительное слово, безбожно перевирая наши фамилии и названия наших стихотворений.

Перед ним на столике всегда стояла бутылка красного бессарабского вина, и на его несколько лошадином лице с циническими глазами криво сидело пенсне со шнурком и треснувшим стеклом. Я думаю, он считал себя гениальным и носил в бумажнике письмо от самого Александра Блока, однажды похвалившего его стихи. Несмотря на его вечную иронию, даже цинизм, у него иногда делалось такое пророческое выражение лица, что мне становилось страшно за его судьбу.

Его мама боготворила его. Он ее страстно любил и боялся. Птицелов написал на него следующую эпиграмму:. Он действительно не пил вина, и у него не было явных любовных связей, хотя он был значительно старше всех нас, еще гимназистов. Одно из его немногочисленных стихотворений кажется, то, которое понравилось Блоку считалось у нас шедевром.

Он сам читал его с благоговением, как молитву:. Молите бога, чтоб был обилен ваш улов. Трудна и пениста дорога по мутной зелени валов. Все холодней, все позже зори. Плывет сентябрь по облакам. Какие сны в открытом море приснятся бедным рыбакам?

У меня уже начала разрушаться память, и некоторые волшебные строчки выпали из полузабытых стихов, как кирпичи из старинных замков эпохи Возрождения, так что пришлось их заменить другими, собственного изготовления. Но, к счастью, лучшие строчки сохранились. Почему нас так волновали эти стихи?

Может быть, мы и были этими самыми бедными ланжероновскими рыбаками, и сентябрь ярусами плыл по низким облакам, и нам снились несказанные блоковские сны, и по морю, где-то далеко за Дофиновкой, ходили святые и над водой носили звезды: Юпитер, Вегу, Сириус, Венеру, Полярную звезду… Настало время, и мы все один за другим покинули родовой город в поисках славы. Почти все ушли в ту страну вечной весны, откуда нет возврата…. Не могу взять грех на душу и назвать их подлинными именами.

Лучше всего дам им всем прозвища, которые буду писать с маленькой буквы, как обыкновенные слова: Его буду писать с большой буквы, потому что он уже памятник и возвышается над Парижем поэзии Эйфелевой башней, представляющей собой как бы некое заглавное печатное А. Высокая буква над мелким шрифтом вечного города.

Ох, как крошится наш табак, щелкунчик, дружок, дурак! Ведь буква Ю — это, в конце концов, и есть нечто вроде ключика.

А остальные прописные О иллюминаторов были заглавные буквы имен его матери и жены. Как странно, даже противоестественно, что в мире существует порода людей, отмеченных божественным даром жить только воображением. Забытые сновидения, как призраки, являлись в наших стихах, и трудно было понять, из каких глубин сознания они взялись.

За это беспощадно выгоняли с волчьим билетом. Птицелов принадлежал к той элите местных поэтов, которая была для меня недоступна. В эти альманахи, где царили птицелов и эскесс как звезды первой величины, мне с моими реалистическими провинциальными стишками ходу не было. Несмотря на всю мою приверженность к русской классической литературе, поэзии Кольцова, Некрасова, Никитина, не говоря уж о Пушкине и Лермонтове, несмотря на увлечение Фетом, Полонским, впоследствии Буниным, я не мог не восхищаться и даже завидовать моему новому другу, романтической манере его декламации, даже его претенциозному псевдониму, под которым писал сын владельца мелочной лавочки на Ремесленной улице.

Казалось, птицелов сейчас захлебнется от вдохновения. Он выглядел силачом, атлетом. Впоследствии я узнал, что с детства он страдает бронхиальной астмой и вся его как бы гладиаторская внешность — не что иное, как не без труда давшаяся поза. Даже небольшой шрам на его мускулисто напряженной щеке — след детского пореза осколком оконного стекла — воспринимался как зарубцевавшаяся рана от удара пиратской шпаги.

Откуда он выкопал Диониса, его пурпурный наряд, запылившийся во время охоты? Впоследствии он стал писать по-другому, более реалистично, и, медленно созревая, сделался тем прославленным Поэтом, имя которого — вернее, его провинциальный псевдоним — принимается как должное: Прошло более полувека, и однажды я — все в той же погоне за вечной весной — очутился в Сицилии, куда мы прилетели из Рима, предварительно пройдя все зловещие процедуры в аэропорту Фьюмаччино. Угон самолетов уже стал делом обыкновенным.

Поэтому всех пассажиров тщательно обыскивали и надо было проходить через какую-то электромагнитную раму, реагирующую на присутствие всякого металлического предмета, например ручного пулемета или бомбы. Так как Сицилия считается центром всемирной мафии, то осмотр производился особенно строго.

Единственное исключение агенты полиции сделали для пожилой монахини с тяжелым саквояжем в руках. Ее пропустили без осмотра. По всем законам авантюрного жанра именно эта монахиня и была наиболее опасным членом мафии и в ее саквояже, конечно, должен был находиться автомат или какое-нибудь взрывное устройство. Во время всего короткого перелета Рим — Палермо я не спускал глаз с монахини, равнодушно перебиравшей четки, а когда она открыла свой чемодан и, надев очки, стала в нем копаться, я проклял судьбу, угораздившую посадить нас именно в этот проклятый самолет, который могут угнать куда-нибудь к черту на рога — в Африку — или даже взорвать в воздухе.

Не помню, был ли я прежде в Палермо, но этот город показался мне знакомым. Не буду его описывать. В памяти сохранился лишь какой-то людный перекресток с раковиной фонтана, вделанной в угол старого итальянского дома. Из львиной пасти в эту мраморную раковину лилась не слишком обильная струя воды. Но раковина был переполнена — видно, что-то засорилось. Водопровод был дряхлый, вероятно, его чинили в последний раз в начале двадцатого века.

Из раковины на тротуар изливалась вода; натекла большая лужа, по которой шлепали прохожие, проклиная отдел коммунального хозяйства.

Весь перекресток был покрыт синен утренней тенью. Перед входом в дряхлый величественный собор росла целая роща африканских пальм. В Палермо, кажется, не заходили. Заходили в Катанию и Мессину.

Но все равно — теперь, когда в памяти все смешалось, я перенесся в ту неизмеримо далекую пору своей жизни, когда впервые увидел Италию, старую, королевскую, с осликами или даже мулами с красными чехольчиками на ушах и черными шорами, что делало их как бы слепыми; с тесными лавчонками, где продавался вкусный ледяной оранжад и шипучий лимонад в бутылочках, закупоренных вместо пробок маленькими матовостеклянными шариками, которые нужно было протолкнуть внутрь…. Теперь, как и тогда, переходя по диагонали перекресток не все ли равно, где это было — в Катании или Палермо из синей тени на залитую почти африканским солнцем сторону, я промочил туфли возле раковины углового фонтана с мадонной в нише, украшенной цветами и разноцветными лампадками.

Но это не важно. Кто знает, какая нечеловеческая сила разрушила циклопические постройки древней Сицилии? И почему иные из них остались почти нетронутыми, не поверженными во прах? Здесь под ливнем, внезапно обрушившимся на мраморные развалины, в толпе американских туристов, как стадо испуганных лошадей, бегущих к автобусу, я ощутил страшное одиночество, тщету человеческих цивилизаций, поглощаемых одна за другой непознаваемой бездной тысячелетий, по сравнению с которыми моя жизнь не более чем мгновенное сновидение.

Мало у меня глаголов. Вот в чем беда. Существительное — это изображение. По соотношению количества существительных с количеством глаголов можно судить о качестве прозы. В хорошей прозе изобразительное и повествовательное уравновешено. Боюсь, что я злоупотребляю существительными и прилагательными. Существительное, впрочем, включает в себя часто и эпитет.

Оно уже заключено в самом существительном. Излишества изображений — болезнь века, мовизм. Почти всегда в хорошей современной прозе изобразительное превышает повествовательное. Писатели восемнадцатого века — да и семнадцатого — были в основном повествователи.

Девятнадцатый век украсил голые ветки повествования цветными изображениями. Наш век — победа изображения над повествованием. Изображение присвоили себе таланты и гении, оставив повествование остальным. Метафора стала богом, которому мы поклоняемся. В этом есть что-то языческое. Наш бог — материя… Вещество…. Но не пора ли вернуться, к повествованию, сделав его носителем великих идей?

Несколько раз я пытался это сделать. Я слишком заражен прекрасным недугом мною же выдуманного мовизма. Ведь даже Библия сплошь повествовательна. Она ничего не изображает. Библейские изображения появляются в воображении читателя из голых ветвей повествования. Повествование каким-то необъяснимым образом вызывает картину, портрет. В Библии не описана внешность Каина. Но я его вижу как живого.

Он сидит в президиуме юбилейного вечера. Единственно, что меня утешает — это Гомер, который был великим изобразителем, изображение у него несет службу повествования. Он даже эмпиричен, как и подобает подлинному мовисту: А вообще ничего не поделаешь. Каждый пишет как может, а главное, как хочет. И знайте, что все мои изображения в конце концов лишь элементы повествования, которое я продолжаю:.

Распахнув окно с решетчатыми жалюзи, мы увидели все то же Средиземное море и порт, куда как раз в это время входил длинный старомодный пароход моего детства, черного цвета, с суриково-красной полосой ватерлинии, но так как пароход был мало загружен, то красная полоса была довольно широкой; а из-за горизонта, из Африки, дул все тот же октябрьский теплый ветер и гнал, все гнал, все гнал синие до черноты средиземноморские волны.

Мы ходили в стаде туристов по ярусам знаменитого на весь мир древнегреческого театра, удивляясь, как хорошо сохранился его полуциркульный амфитеатр, вырубленный из одного гигантского каменного монолита. Перепрыгивая со ступени на ступень как по каменной лестнице его рядов, мы спустились вниз и ходили по плитам сценической площадки, и наши голоса отчетливо слышались в самых верхних рядах, где камень уже соприкасался с ярким, безоблачным античным небом, так что — чудо акустики!

Под рев низменной римской черни львы разрывали на части рабов-гладиаторов или христиан, простиравших к небу свои белые окровавленные руки: Рисунок каждого пола соответствовал назначению комнаты. На полу столовой были изображения рыб, фазанов, лангуст, мурен, блюда дичи, амфоры вина… На полу комнаты для гимнастических упражнений можно было рассмотреть изображения молодых девушек в коротких туниках, делающих, быть может, утреннюю зарядку, некоторые даже держали в руках гантели и гимнастические палки… Особая комната для любви имела пол с изображением высокого ложа, окруженного амурами… В детской — мозаичные изображения игрушек… Видимо, и в самой жизни все у них было строго регламентировано, как в государстве.

Но все эти туристские впечатления не трогали моей души и оказались пустяком в сравнении с тем, что ожидало меня через несколько минут. Можно было подумать, что это навсегда окаменевший гладкий серый водопад, неподвижно свергающийся откуда-то с высот безоблачного сицилийского неба. В этот миг мне показалось, что я уже когда-то видел эту серую стену или, по крайней мере, слышал о ней…. Пол этого таинственного коридора, уводящего во мрак, был покрыт тонким неподвижным слоем бирюзовой воды, из которой росли какие-то странные, я бы даже сказал малокровные, растения декадентски изысканных форм, неестественно бледного болотно-бирюзового цвета.

Цветы мифического подземного царства, откуда нет возврата…. Этой картине должна была сопутствовать какая-то неземная, печальная музыка и какие-то слова, выпавшие из памяти. Выпадение из памяти всегда мучительно. Вы слышите хорошо знакомую музыку, но как она называется — забыли.

Идет хорошо вам знакомый человек, но его имя выпало из памяти. Распалась ассоциативная связь, которую так мучительно трудно наладить.

Да, конечно, передо мной была не трещина, не щель, а вход в пещеру — в грот Диониса. Я услышал задыхающийся астматический голос молодого птицелова — гимназиста, взывающего из балаганной дневной полутьмы летнего театра к античному богу:.

Теперь он был передо мной наяву, этот серый гладкий каменный водопад со входом в грот Диониса, откуда слышался тонкий запах выжатого винограда.

Я не удивился, если бы вдруг тут сию минуту увидел опыленный пурпуровый плащ выходящего из каменной щели кудрявого бога в венке из виноградных листьев, с убитой серной на плече, с колчаном и луком за спиной, с кубком молодого вина в руке — прекрасного и слегка во хмелю, как сама поэзия, которая его породила. Или о гроте Диониса рассказал ему какой-нибудь моряк торгового флота, совершавший рейсы Одесса — Сиракузы?

И никогда не узнаю, потому что птицелова давно нет на свете. Кажется, они — птицелов и королевич — понравились друг другу. Во всяком случае, королевич — уже тогда очень знаменитый — доброжелательно улыбался провинциальному поэту, хотя, конечно, еще не прочитал ни одной его строчки.

Разговорившись, мы подошли к памятнику Пушкину и уселись на бронзовые цепи, низко окружавшие памятник, который в то время еще стоял на своем законном месте, в голове Тверского бульвара, лицом к необыкновенно изящному Страстному монастырю нежно-сиреневого цвета, который удивительно подходил к его маленьким золотым луковкам. Привыкли, добавлю я, также и к старинным многоруким фонарям, среди которых фигура Пушкина со склоненной курчавой головой, в плаще с гармоникой прямых складок так красиво рисовалась на фоне Страстного монастыря.

Не уверен, что во время свиданий двух поэтов — птицелова и королевича — Страстной монастырь еще существовал. Кажется, его уже тогда снесли. Будем считать в таком случае, что в пустоте остался отсвет его бледно-сиреневой окраски. Для людей моего поколения есть два памятника Пушкину. Оба одинаковых Пушкина стоят друг против друга, разделенные шумной площадью, потоками автомобилей, светофорами, жезлами регулировщиков.

Он стоит на своем старом, законном месте, но его видят только старые москвичи. Для других он незрим. В незаполнимой пустоте начала Тверского бульвара они видят подлинного Пушкина, окруженного фонарями и бронзовой цепью, на которой, сидя рядом и покачиваясь, разговаривали в начале двадцатых годов два поэта и третий — я, их современник. Желая поднять птицелова в глазах знаменитого королевича, я сказал, что птицелов настолько владеет стихотворной техникой, что может, не отрывая карандаша от бумага, написать настоящий классический сонет на любую заданную тему.

Королевич заинтересовался и предложил птицелову тут же, не сходя с места, написать сонет на тему Пушкин. Все честь по чести. Что он там произнес — не помню. Королевич завистливо нахмурился и сказал, что он тоже может написать экспромтом сонет на ту же тему. Он долго думал, даже слегка порозовел, а потом наковырял на обложке журнала несколько строчек. Мне не нужно адов, раев, лишь бы Валя жил Катаев. Потому нам близок Саша, что судьба его как наша. При последних словах он встал со слезами на голубых глазах, показал рукой на склоненную голову Пушкина и поклонился ему низким русским поклоном.

Журнал с бесценным автографом у меня не сохранился. С этим мне трудно примириться. Впрочем, Москва уже была не вполне онегинская. Хотя львы на воротах и стаи галок на крестах, а также аптеки, фонари, бульвары и прочее еще имелись в большом количестве. Но, конечно, трамваи были уже не онегинские. Память разрушается, как старый город. Пустоты перестраиваемой Москвы заполняются новым архитектурным содержанием.

А в провалах памяти остаются лишь призраки ныне уже не существующих, упраздненных улиц, переулков, тупичков…. Но как устойчивы эти призраки некогда существовавших здесь церквей, особнячков, зданий… Иногда эти призраки более реальны для меня, чем те, которые их замещали: Я изучал Москву и навсегда запомнил ее в ту пору, когда еще был пешеходом.

Мы все были некогда пешеходами и основательно, не слишком торопясь, вглядывались в окружающий нас мир Города во всех его подробностях. Множество стареньких, давно не ремонтируемых церквушек неописуемо прекрасной древнерусской архитектуры, иные со снятыми крестами, как бы обезглавленные. Каждый новый день открывал для пешехода новые подробности города, ставшего центром мировой революции. Я давно уже перестал быть пешеходом.

Московские улицы, по которым я некогда проходил, останавливаясь на перекрестках и озирая дома, теперь мелькают мимо меня, не давая возможности всматриваться в их превращения. Город начал заново отстраиваться с пригородов, с подмосковных бревенчатых деревенек, с пустырей, со свалок, с оврагов, на дне которых сочились сточные воды, поблескивали болотца, поросшие ряской и всякой растительной дрянью. Я люблю проезжать мимо них, среди разноцветных пластмассовых балконов, гордясь торжеством своего государства, которое с неслыханной быстротой превратило уездную Россию в мировую индустриальную сверхдержаву, о чем в нашей юности могло только мечтаться.

До поры до времени старую Москву, ее центральную часть не трогали. Почти все старые московские уголки и связанные с ними воспоминания оставались примерно прежними и казались навечно застывшими, кроме, конечно, Тверской, превратившейся в улицу Горького и совершенно переменившуюся.

Впрочем, к улице Горького я почему-то скоро привык и уже с трудом мог восстановить в памяти, где какие стояли церкви, колокольни, магазины, рестораны. Преображение Тверской не слишком задевало мои чувства, хотя я часто и грустил по онегинской Тверской, по ее призраку.

Теперь вместо него плавательный бассейн с вечной шапкой теплого пара над его изумрудной водой, теплой — можно купаться даже в морозы.

Потом наступила более тягостная эпоха перестановки и уничтожения памятников. Незримая всевластная рука переставляла памятники, как шахматные фигуры, а иные из них вовсе сбрасывала с доски.

Когда я приехал впервые в Москву, улица Кирова была еще Мясницкой и по ней, кривой и извилистой, я ехал с Курского вокзала на извозчичьих санках, на так называемом ваньке из числа тех, на которых еще езживал Антон Чехов, застегнувшись суконкой — проеденной молью полостью на рыбьем меху.

Несмотря на мартовский снег, кружившийся среди незнакомых мне столичных домов, я уже слышал в воздухе что-то, обещающее весну. А барин-то был в потертом пальтишке, перешитом из солдатской шинели, и в ногах у него стояла плетеная корзинка, запертая вместо замочка карандашом, а в корзинке этой лежали рукописи и пара солдатского белья.

Эту картину память принесла мне из сравнительно недавнего прошлого, а еще раньше, в то время, когда улица называлась Мясницкой, мне суждено было судьбой жить в ее районе…. Если бы не пристегнутые ремни, я бы мог стукнуться головой о ветровое стекло. Это, несомненно, был перекресток Кировской и Бульварного кольца, но какая странная пустота открылась передо мной на том месте, где я привык видеть Водопьяный переулок. Он исчез, этот Водопьяный переулок. Он просто больше не существовал.

Он исчез вместе со всеми домами, составлявшими его. Как будто их всех вырезали из тела города. Исчезла библиотека имени Тургенева. Открылась непомерно большая площадь — пустота, с которой трудно было примириться. Пустота казалась мне незаконной, противоестественной, как то непонятное, незнакомое пространство, которое иногда приходится преодолевать во сне: Реконструкция знакомого перекрестка была сродни выпадению из памяти.

В Москве уже стали выпадать целые кварталы. Выпала добрая половина перекрестка, к которому издавна тяготел тот особый старомосковский мир поэтов и художников, куда меня случайно занесло в первый же день пребывания в Москве и долго потом держало в плену. Пока мы стояли у красного светофора, пропуская поперечный транспорт, я все никак не мог смириться с мыслью, что Водопьяного переулка больше не существует. Не существует и входной двери, ведущей с грязноватой лестницы в их интеллигентное логово со стеллажами, набитыми книгами, и с большим чайным столом, покрытым камчатной скатертью.

Дверь эта, выбеленная мелом, была исписана вдоль и поперек автографами разных именитых и неименитых посетителей, тяготевших к Лефу, среди которых какая-то коварная рука умудрилась отчетливо вывести анилиновым карандашом общеизвестный стихотворный пасквиль.

Командор в одной из своих поэм описал эту часть Москвы следующими скупыми словами. Он тогда стремился к простоте и лаконизму и даже однажды сказал: Он делил свою жизнь между Водопьяным переулком, где принужден был наступать на горло собственной песне, и Лубянским проездом, где в многокорпусном доходном, перенаселенном доме, в коммунальной квартире у него была собственная маленькая холостяцкая комнатка с почерневшим нетопленым камином, шведским бюро с задвигающейся шторной крышкой и на белой стене вырезанная из журнала и прикрепленная кнопкой фотография Ленина на высокой трибуне, подавшегося всем корпусом вперед, с протянутой в будущее рукой.

Здесь, оставаясь наедине сам с собой, он уже не был главнокомандующим Левым фронтом, отдающим гневные приказы по армии искусств:. Здесь же он поставил и точку в своем конце. Здесь обитал художник Л. О, куда мне бежать от шагов моего божества! Помню маленькую церквушку Флора и Лавра, ее шатровую колокольню, как бы прижавшуюся к ампирным колоннам полукруглого крыла Вхутемаса.

Церковка эта вдруг на моих глазах исчезла, превратилась в дощатый барак бетонного завода Метростроя, вечно покрытый слоем зеленоватой цементной пыли. Да, еще рядом с Вхутемасом, против Почтамта, чайный магазин в китайском стиле, выкрашенный зеленой масляной краской, с фигурами двух китайцев у входа. Он существует и до сих пор, и до сих пор, проходя мимо, вы ощущаете колониальный запах молотого кофе и чая. В одном из них находились мастерские молодых художников.

Здесь же в нетопленой комнате существовал как некое допотопное животное — мамонт! Он питался кашей, сваренной впрок на всю неделю из пайкового риса, хранившейся между двух оконных рам в десятифунтовой стеклянной банке из-под варенья.

Он охотно кормил этой холодной кашей своих голодающих знакомых. Он весь был как бы заряжен неким отрицательным током антипоэтизма, иногда более сильным, чем положительный заряд общепринятой поэзии. По сравнению с ним сам великий будетлянин иногда казался несколько устаревшим, а Командор просто архаичным. Все эти обросшие бородами молодые провинциалы оказались в живописи крайне левыми. Даже кубизм казался им слишком буржуазноотсталым. Но тогда, в нищей, голодной, зажатой в огненном кольце наступающей со всех сторон контрреволюции Советской России, в самом ее сердце, в красной Москве, в центре Москвы, против главного Почтамта, в общежитии Вхутемаса это сверхреволюционное направление буйно процветало.

Все стены были увешаны полотнами и картонами без рам с изображениями различных плоскостных геометрических фигур: К этому времени относится посещение Лениным Вхутемаса, о котором только и шло разговоров в ту раннюю весну, когда я приехал в Москву. Говорили, что Владимир Ильич и Надежда Константиновна в вязаном платке поверх меховой шапочки приехали во Вхутемас на извозчичьих санях. Воображаю, какое было выражение лица у Ленина, когда он увидел на стенах картины с разноцветными треугольниками и квадратиками!

Теперь это уже стало общеизвестным фактом, историей. Хватка у него моя. Но ведь надо заработать столько! Крупскую и Луначарского можно было в разное время запросто встретить на улице в этих местах: Мыльников переулок был известен тем, что в другом его конце находилось здание бывшего училища Фидлера, хранившее на своих стенах следы артиллерийского обстрела еще времен первой революции года, когда здесь был штаб боевых дружин и его обстреливали из пушек карательные войска полковника Римана.

Следующим за Мыльниковым в Харитоньевский выходил Машков переулрк. Запомнилось, как однажды по Харитоньевскому переулку ехал старомодно высокий открытый автомобиль и на заднем сиденье среди каких-то полувоенных заметно возвышалась худая фигура Максима Горького, с любопытством посматривавшего вокруг.

Он был в своей общеизвестной шляпе. Из его пшеничных солдатских усов над бритым подбородком торчал мундштук с дымящейся египетской сигареткой. Великий пролетарский писатель только что вернулся на родину после долгого пребывания в Сорренто и, пережив волнение и восторг всенародной встречи на площади Белорусско-Балтийского вокзала, уже став национальным героем, ехал к себе домой, на старую квартиру в Машков переулок. Телеграфный переулок впадал в Кривоколенный. Туда часто захаживали почти все писатели тогдашней Москвы.

Я еще с ним ни разу не встречался. Со всеми знаменитыми я уже познакомился, со многими подружился, с некоторыми сошелся на ты. А с королевичем — нет. У нее в Москве в особняке на Пречистенке была студия молоденьких балерин-босоножек, и ее слава была безгранична. Она как бы олицетворяла собой вторжение советских революционных идей в мир увядающего западного искусства. Бурный роман королевича с великой американкой на фоне пуританизма первых лет революции воспринимался в московском обществе как скандал, что усугубилось разницей лет между молодым королевичем и босоножкой бальзаковского возраста.

В своем молодом мире московской богемы она воспринималась чуть ли не как старуха. Между тем люди, ее знавшие, говорили, что она была необыкновенно хороша и выглядела гораздо моложе своих лет, слегка по-англосакски курносенькая, с пышными волосами, божественно сложенная. Потом они совершили турне по Европе и Америке. Это было забавно, но несправедливо.

Она была далеко не развалина, а еще хоть куда! Можно себе представить, до каких размеров вырастали эти слухи в Москве, еще с грибоедовских времен сохранившей славу первой сплетницы матушки России. А рядом с ним шел очень маленький, ростом с мальчика, с маленьким носиком, с крупными передними зубами, по-детски выступающими из улыбающихся губ, с добрыми, умными, немного лукавыми, лучистыми глазами молодой человек.

Так называемый человек из народа, с которым я уже был хорошо знаком и которого сердечно любил за мягкий характер и чудные стихи раннего революционного периода, истинно пролетарские, без подделки; поэзия чистой воды: Мы назвали себя и пожали друг другу руки.

Но как он на первый взгляд был не похож на того молодого крестьянского поэта, самородка, образ которого давно уже сложился в моем воображении, когда я читал его стихи: Или бесшабашный рубаха-парень с тальянкой на ремне через плечо. Или даже Ванька-ключник, злой разлучник, с обложки лубочной книжки. Словом, что угодно, но только не то, что я увидел: И как ему со мной держаться?

У подстреленной лисицы дремучее лицо! А как изображен выстрел из охотничьего ружья! Я вспомнил январь года, прифронтовую железнодорожную станцию Молодечно. Неслыханная красота потонувшего в снегах Полесья. В нетопленом станционном помещении я купил в киоске несколько иллюстрированных журналов, с тем чтобы было что почитать в землянке на позициях, куда я ехал добровольцем.

Я был поражен достоверностью этой живописи, удивительными мастерскими инверсиями: Прелая морковь доконала меня. Я никогда не представлял, что можно так волшебно пользоваться словом.

Я почувствовал благородную зависть — нет, мне так никогда не написать! Самое же главное было то, что я ехал на фронт, быть может на смерть. Вокруг меня розовели, синели, голубели предвечерние снега, завалившие белорусский лес. Среди векового бора, к которому я неумолимо приближался, сочилось кровью низкое закатное солнце, и откуда-то доносились приглушенные пространством редкие пушечные выстрелы….

Пока я объяснялся ему в любви, он с явным удовольствием, даже с нежностью смотрел на меня. Он понимал, что я не льщу, а говорю чистую правду. Правду всегда можно отличить от лести. Он понял, что так может говорить только художник с художником. Стало быть, будем знакомы. Мы еще раз обменялись рукопожатием и с этой минуты стали говорить друг другу ты, что очень понравилось сыну водопроводчика. Он сиял своими лучистыми глазами и сказал, как бы навек скрепляя нашу дружбу:.

А то я боялся, что вы не сойдетесь: Но, слава богу, обошлось. А в начале Чистых прудов, как бы запирая бульвар со стороны Мясницкой, стояло скучное двухэтажное здание трактира с подачей пива, так что дальнейшее не требует разъяснений. Помню, что в первый же день мы так искренне, так глубоко сошлись, что я не стесняясь спросил королевича, какого черта он спутался со старой американкой, которую, по моим понятиям, никак нельзя было полюбить, на что он, ничуть на меня не обидевшись, со слезами на хмельных глазах, с чувством воскликнул:.

Мы крепко любили друг друга. Можешь ты это понять? А то, что ей сорок, так дай бог тебе быть таким в семьдесят! Примерно года за полтора до этого мне удалось вытащить в Москву птицелова. Он уже был женат на вдове военного врача.

Он жил стихотворной, газетной поденщиной в тех немногочисленных русских изданиях, которые еще сохранились. Он жил в хибарке на Молдаванке. Его пожирала бронхиальная астма. По целым дням он по старой привычке сидел на матраце, поджав по-турецки ноги, кашлял, задыхался, жег специальный порошок против астмы и с надсадой вдыхал его селитренный дым.

Он читал им свои и чужие стихи, тряся нестриженой, обросшей головой со следами былого пробора, и по-борцовски напрягал бицепсы полусогнутых рук. Приехав из Москвы и увидев эту картину, я понял, что оставаться птицелову в Одессе невозможно. Ему надо немедленно переезжать в Москву, где уже собрался весь цвет молодой русской советской литературы, где гремели имена прославленных поэтов, где жизнь била ключом, где издавались русские книги и журналы.

На мое предложение ехать в Москву птицелов ответил как-то неопределенно: Он произнес его нарочито жлобским голосом, как бы желая этим показать себя птицеловом прежних времен, молодым бесшабашным остряком и каламбуристом. Он вопросительно взглянул на жену. Он посмотрел на увеличенный фотографический портрет военного врача в полной парадной форме — покойного мужа его жены. Птицелов чрезвычайно почтительно относился к своему предшественнику и каждый раз, глядя на его портрет, поднимал вверх указательный палец и многозначительным шепотом произносил:.

Но канцлер — строгий, с усами, в серебряной портупее через плечо и с узкими серебряными погонами — молчал. Я хорошо изучил характер птицелова. Я знал, что он меня не обманет и на вокзал придет, но я чувствовал, что в последний момент он может раздумать. Поэтому я приготовил ему ловушку, которая, по моим расчетам, должна была сработать наверняка.

Незадолго до отхода поезда на перроне действительно появился птицелов в сопровождении супруги, которая несла узелок с его пожитками и едой на дорогу. По его уклончивым взглядам я понял, что в последнюю минуту он улизнет.

Мы прохаживались вдоль готового отойти поезда. Птицелов кисло смотрел на зеленые вагоны третьего класса, бормоча что-то насчет мучений, предстоящих ему в жестком вагоне, в духоте, в тряске и так далее, он даже вспомнил при сей верной оказии Блока:. А потом приеду самостоятельно. Она, в свою очередь, посмотрела на птицелова, на его угнетенную фигуру, и ее нежное сердце дрогнуло.

Он заглянул в окно вагона, увидел двухместное купе, отделанное красным полированным деревом на медных винтах, стены, обтянутые зеленым рытым бархатом, медный абажур настольной электрической лампочки, тяжелую пепельницу, толстый хрустальный графин, зеркало и все еще с недоверием посмотрел на меня. Я показал ему цветные плацкартные квитанции международного общества спальных вагонов, напечатанные на двух языках, после чего он, печально поцеловавшись с женой и попросив ее следить за птичками и за сыном, неуклюже протиснулся мимо проводника в коричневой форменной куртке в вагон, где его сразу охватил хвойных запах особой лесной воды, которой регулярно пульверизировался блистающий коридор спального вагона с рядом ярко начищенных медных замков и ручек на лакированных, красного дерева дверях купе.

Чувствуя себя крайне сконфуженным среди этого комфорта в своей толстовке домашнего шитья, опасаясь в глубине души, как бы все это не оказалось мистификацией и как бы нас с позором не высадили из поезда на ближайшей станции, где-нибудь на Раздельной или Бирзуле, птицелов вскарабкался на верхнюю полку с уже раскрытой постелью, белеющей безукоризненными скользкими прохладными простынями, забился туда и первые сто километров сопел, как барсук в своей норе, упруго подбрасываемый международными рессорами.

До Москвы мы ехали следующим образом: Я уже не говорю о купании в море: Яхту бросало по волнам. Наши девушки спрятались в каюте. Значит, и он тоже перенес некогда неудачную любовь, оставившую на всю жизнь рубец в его сердце, в его сознании, что, может быть, даже отразилось на всей его поэзии, Недаром же в его стихах о Пушкине были такие слова:.

Не думаю, чтобы у Натальи Николаевны были рассыпанные кудри и медовые глаза. Судя по портретам, у нее были хорошо причесанные волосы а-ля директуар, а глаза были отнюдь не тихие медовые, а черносмородинные, прелестные, хотя и слегка близорукие.

Об этом я еще расскажу, хотя это скорее материал для психоанализа, а не для художественной прозы. Строфы разных стихотворений смешивались между собой, превращаясь в сумбурную, но прекрасную поэму нашей молодости. Ай, Черное море, хорошее море!.. Перед ним зеленый снизу, голубой и синий сверху — мир встает огромной птицей, свищет, щелкает, звенит… Так идет веселый Дидель с палкой, птицей и котомкой через Гарц, поросший лесом, вдоль по рейнским берегам, по Тюрингии дубовой, по Саксонии сосновой, по Вестфалии бузинной, по Баварии хмельной.

Марта, Марта, надо ль плакать, если Дидель ходит в поле, если Дидель свищет птицам и смеется невзначай? Мы балки поднимали ввысь, лопатами срывали скалы. Прокладывали наугад дорогу средь степных прибрежий. И с моря доносился звон, гудевший нежно и невнятно: Он был каким-то Витингтоном, которого нежный голос жены звал вернуться обратно. Но время было необратимо. Он мчался к славе, и возврата к прошлому не было. Никогда уже больше мы не были с птицеловом так душевно близки, как во время этой поездки.

Во времена Пушкина о нас бы сказали, наверное, так:. Не сдавалась, брыкалась дикой лошадью. Возьми чашку кофе и жди в греческом зале, — приказал и тут же пошагал дальше по коридору. Я под рукой нахожусь, а ты метишь под сердце.

Евгений, конечно, личность, факел! Но огонь может здорово обжечь, если подобраться слишком близко. Она молча пропустила мимо ушей идиотский намек, с Ольгой спорить, что лысого причесывать. Бедная баба до сих пор очухаться не может, ходит, как потерянная. Бабник твой Евгений Саныч, об этом вся Москва знает. В его постели разве что пионерки да пенсионерки не побывали, — чесала зубы Ольга. От злости ее распирало, точно чебурек в кипящем масле.

Надо же такое придумать! И кем эта Хлопушина себя возомнила? Да Ордынцеву через пару-тройку лет полтинник стукнет, у него виски седые, он умница, каких поискать, талантлив от Бога и обаяния до черта. Кто она перед ним? Пигалица, пигмейка, муравей у собора! Что между ними может быть? Нет, Олечке явно пора в желтый дом — мозги как следует прочистить. Кристина вспомнила то собрание, почти три года назад, когда известный режиссер неожиданно встал на защиту сопливого беспечного помрежа.

Но у Оськи лапа наверху мохнатая, да и сам не промах — с него по-любому как с гуся вода. А вот ее могли в два счета турнуть, и рука бы ни у кого не дрогнула. Странную фразу про лошадь молодая помощница зарубила себе на носу, и хоть не все в ней было понятным, сделала девизом.

Теперь прежде, чем шагнуть, она еще поленится, поразмыслит хорошенько, стоит ли делать этот шаг. Удар подонков по голове вышиб иллюзии и заставил смотреть на жизнь трезвее. Кристина Окалина дала себя зарок: Не вникать в чью-то ситуацию, не входить в чужое положение — думать прежде всего о собственный интересах.

Ведь не поддайся она в тот раз уговорам директора, не пришлось бы иметь столько проблем. Народ вокруг оказался понятливый, перемену декораций заметил сразу. Последнее было важнее всего. Кроме того, добро не есть добродетель — это Кристина испытала на собственной шкуре. Выпустили одну картину, вторую, а через полгода Ордынцев взял их с Ольгой на третью: Хлопушину — вторым режиссером, Окалину — своим ассистентом.

Может, и не взял бы, да выручил, как всегда, случай: Рыжая Батманова вылечила, наконец, своего дипломата и укатила с ним в Стамбул. Батманова была гордячкой, дружбу водила с парочкой редактрис из выпуска, своих близко не подпускала. У Кристины она вызывала симпатию и сочувствие. Еще бы, пережить такое — не пожелать и врагу. Наверняка, кляли бы судьбу и обливались слезами. Юлька, в отличие от многих других, не сдалась: Даже Ордынцев как-то обмолвился, что сам напишет сценарий и поставит фильм — о любви, способной творить чудеса.

Кристина вздохнула, не понимая, с чего вдруг все это всплыло в памяти. Во всяком случае, она получила шанс, упускать который теперь не намерена. Она бросила сумку на соседний стул, еженедельник — на стол и, бдительно наблюдая за собственностью, пристроилась у стойки. Три кофе в песке, пожалуйста. Один сейчас, два чуток позже, ладненько? Минут через пятнадцать Евгений Саныч подойдет. Девушка в голубом нейлоновом халатике дружелюбно улыбнулась и кивнула.

Ордынцева знал каждый, и близость к его знаменитой особе была тем волшебным ключом, который мог отпереть любую дверь. Такое открытие для дочери рядовых врачей оказалось приятным. Но злоупотреблять этим она не собиралась: Заработай собственную, тогда и выставляйся. Английский Окалина знала неплохо, но одно дело — болтать дома с Челышевым, другое — вникать на экзамене в дурацкие перфекты. От неожиданности нерадивая студентка вздрогнула и подняла глаза.

У столика, расплываясь во весь рот, высился столбом незнакомый верзила. Худощавый, в модном костюме, при галстуке, с аккуратной короткой стрижкой. В другое время можно и позволить себе такое соседство, но сейчас подойдет Ордынцев, ни к чему ошиваться здесь посторонним. Я не отниму больше пары минут. Но объясняться стоя — не совсем удобно, согласны?

И вдруг улыбнулась ни к селу ни к городу. О внезапную преграду тут же споткнулся парень со стаканом чая и горкой бутербродов на тарелке. С верхнего свалился кусок колбасы и плюхнулся в чашку Кристины. Ловко сунул что-то в чужой карман и шепнул малому пару слов на ухо. Она ни в грош не ставила подобных типов — самоуверенных, никчемных, неумелых, привыкших покрывать рублем собственные ляпы, убежденных, что миром правят деньги.

Как правило, это были циники без понятия о совести и чести. У входа показался Ордынцев. Стороны расстались, довольные друг другом.

В спешке зацепила сумку, висевшую на спинке стула. Итальянский презент Челышева свалился на пол. Долговязый опередил на секунду. Вежливо подал сумку и спокойно заметил. Его крупная гривастая голова с поседевшими висками высилась прямо и величественно, как скала.

Чтобы никто не занял. Ордынцев молча кивнул и направился к стойке. Вернувшись, положил перед ней деньги. Кристина вспыхнула маковым цветом. И тут Ордынцев рассмеялся. Смех был искренним, заразительным, обволакивал и расслаблял. Слова — всего лишь паутина, которой оплетают истину. И вдруг замолчал, внимательно разглядывая своего ассистента. Та панически принялась соображать, все ли в порядке с ее внешним видом. Режиссер отставил пустую чашку. Кристина подумала, что даже в такой мелочи сказалась слава: Послезавтра состоится прием в посольстве.

Одному идти неприлично, а появиться там необходимо. Ты согласна отправиться со мной? От восторга у нее перехватило дыхание. Показаться с человеком, чье имя у всех на слуху, да еще там, где только избранные, — такое и во сне никому не приснится! Ассреж представила себя в черном вечернем платье, непременно длинном, с глубоким овальным вырезом, ниткой жемчуга на открытой шее, с гладкой прической — элегантную, невозмутимую, загадочную. Ирэн Форсайт и рядом не стояла!

Однако джинсы со свитером, сама понимаешь, тоже не годятся, — потом улыбнулся. Высокий, гривастый, могучий — лев, ненароком заглянувший на лисий пир. Губы растягивала улыбка, рот выдавал приветливые фразы, а в глазах — скучища. Сопровождающая просекла маскируемую скуку в два счета: Но собственной зоркостью кичиться не стала — вздохнула незаметно и попыталась осмотреться.

Оживленная разноязычная речь, улыбки, закуски, напитки, роскошная елка — хоть убейте, нет повода для скуки! Как можно кукситься в этом раю? Да за право быть здесь принятым и душу заложить не жалко! Ордынцев остановил скользящего мимо официанта с подносом. Она вспомнила аромат и вкусную горчинку — этим вином угощала когда-то Ненцова. Заяц на угощение не поскупилась и, хвастая папашиным презентом, налила щедро, до краев.

Мартини запомнилось тем, что в тот раз впервые Кристина испытала удовольствие. Евгений Александрович все так же снисходительно улыбался, потягивая виски, только вцепились вдруг пальцы в стекло да сузились глаза.

Высокая, фигуристая, ноги от ушей — немудрено, что Ордынцев забыл о приличиях. Однако лев ринулся не к ней?! Кристина принялась наблюдать за троицей. Издали слов не услышать, но это и не важно.

О многом говорили лица: Евгений Александрович и очкастый перебросились парой фраз, после чего к хлыщу вернулось самодовольство, а режиссерский лик побагровел.

Коротышка ухмыльнулся и что-то добавил. Потом взял куколку под локоток, собираясь, видно, отчалить подальше от греха. Таким взбешенным Ордынцева еще не видел никто.

Второй раз плюнув на этикет, он ухватил малого за плечо, притянул к себе и шепнул пару ласковых на ухо, для этого льву пришлось порядком наклониться. Затем небрежно оттолкнул и развернулся. При резком развороте рука с бокалом зацепилась за хлыща, на чужой светлый костюм плеснуло янтарной жидкостью. Народ вокруг, занятый собой, мелкую стычку не заметил.

А ее гривастый участник уже был в сторонке и, приветливо кому-то кивая, приближался к Кристине. Следующие пару часов Евгений Александрович был оживлен, весело острил и забавно рассказывал киношные байки.

Легендарные имена произносились легко, привычно, с точной копией манер и речи знаменитостей. Представил Кристину какому-то колобку, гладенькому, румяному, на коротких ножках. И окатил холодным душем. Во-первых, дал понять, чтобы не совалась своим носом куда не следует, во-вторых, прямо указал, где ее место. На горшке, у маминой юбки: Использовал в своих интересах и козе понятно, что не для души , а теперь еще и учит жить? Нет бы приличия ради спросить: Пора — и баста!

Хочешь не хочешь — ноги в руки и двигай. Нельзя же уходить, когда вы разговором заняты, — в последней фразе — тонкий намек на ее тактичность и его перепалку с очкариком. Уму непостижимо, кто может в такого влюбиться! Никто не ловил ее взгляд, не подходил знакомиться, не просил телефон. Все были заняты только собой или своими тетками — самодовольными, холеными, богатыми.

И где прикажете теперь знакомиться? Так там приличный народ не ездит. Таскаться по музеям, зевать в консерватории? Кристина накачивалась жалостью к себе, как велосипедная шина — занудно и безостановочно. Ее раздражали и собственная наивность, и прежний восторг, и Ордынцев с его славой да седыми висками, и выпитое мартини, и длинноногая красотка, сдуру вляпавшаяся в коротышку, и эта машина, и вечер, на который возлагались большие надежды.

Какие — не знала сама, но четыре часа назад сердце билось барабанной дробью, а сейчас даже не стучит — пукает, как старый соседский кот, постыдно, уныло и жалко. Чья поддержка посылалась подальше, было не ясно, но уныние сменилось веселой злостью, а это было приятнее. За вечер, за терпение, за тактичность. Извини, что прежде времени увел тебя. Я все понимаю и обещаю исправиться. Но и ты пойми: Черт бы побрал эту знаменитую улыбку!

Кроме бубнящих экранных голосов других звуков не было. Спиной к двери в кресле сидела мать. Не поворачивая головы, тусклым голосом ответила. Он же сегодня, вроде, дома. На Кристину невыразительно смотрели красные, опухшие от слез глаза. Пусть бы и вечера сегодняшнего не было, только бы вернуть вчера!

Кристина молча пошла в кухню за валерьянкой. Глава 4 Новый год встречали уныло. Зазывала в гости Ольга, приглашала Ненцова — обе сулили золотые горы. Не пошла ни к кому. Накрыли дома журнальный столик, приставили к дивану и уселись вдвоем с матерью.

И двум матренам, брошенным легко и беспечно, как выбрасывают из ботинка песок, который мешает свободному шагу. Уйти, не попрощавшись, смыться молча, трусливо, внезапно. Разве дочь — это гнойный отросток или грыжа, которые должен отсечь хирургический нож? Сдерживая слезы, она пялилась в экран, где скакал и резвился развеселый народ. А у них только потрескивала свеча на столе, румянилась безногая курица и выдыхалось шампанское. Отец точно знал минуту, в которую раскручивать витую проволочку.

При нем наполнялись бокалы под бой курантов: Сколько бы ни было гостей, последний удар всегда приходился на последний бокал -- уму непостижимая точность!

Вот только с ними папаня просчитался: Кристина посмотрела на мать. Невыразительное, без косметики лицо, скорбно поджатые губы, морщины, неухоженные волосы, тусклые глаза — старуха. Немудрено, что отец переметнулся. Внезапно ее охватила злость. Не следила за собой, вечно в халате, всем недовольна, постоянное хныканье. То бок колет, то голова болит, то устала.

А уж деньгами достала всех: И сейчас — пилит одно и то же: Кристина одним махом осушила рюмку с водкой. На экране появилась заставка, забили куранты. Мария Павловна тяжело поднялась с дивана и повернулась к дочери. Не унывай, мам, прорвемся, -- Кристина ткнулась шампанским в протянутый бокал: А ты у нас даже не ягодка — цветочек. День начался с приятного сюрприза. Неделю назад Кристина посеяла где-то сережку. Любимую, с тремя крохотными бриллиантами, капелькой сверкавшими на золотом резном листке.

Три вечера подряд удрученная растяпа рылась во всех карманах, сумках и шкатулках, перевязывая на удачу ножку стола. Сережка, как в воду канула! А следом сбежал и ее даритель: Оба дали драпу, не удосужив позаботиться о собственной замене. А сегодняшним утром их разбудил звонок. Первой к телефону подскочила мать. И мне не нравится, когда звонят незнакомые, которые даже не пытаются себя назвать, — она протянула к телефону левую руку, готовая нажать на рычаг.

Золотая, в форме кленового листа, с тремя бриллиантами в центре. Думаю, это принадлежит вам. Извините, что не сразу отдал. Обстоятельства, — снова напустил туману неизвестный Кирилл. А что тут думать?

Чудеса не любят мыслей, а что этот звонок чудо — и дураку ясно. Но придираться к мелочам не стала, а, напевая под нос, направилась в ванную. Новый год начинался с находки — хорошая примета. Может, и вторая пропажа отыщется. А уж если на старое место запросится, они с матерью, конечно, вздрючат беглеца, но простят и примут.

Потычут в кучку, что навалял, а потом утрут друг другу сопли и усядутся чай пить. Крепкий, черный, с мятой, как любит отец. Первый звонок дал зеленый свет остальным. Объявился даже Сашка Шкельтин, первая глупая влюбленность. Шкет учился в ИСАА , но нос особо не задирал, наоборот, фонтанировал идеями, как бы повидаться и с намеком вздыхал. Поддакивая, Кристина ссылалась на неотложные дела, которые мешают исполнению желаний.

Идеи же воплощения требуют, сечешь? И фыркнул на прощанье в трубку. Кто же возвращается в детство? Первая любовь — как первая муха: А через пару часов позвонил давший деру.

Не совесть — эластичный чулок. Я подарок для тебя приготовил. И поговорить, — добавил он после небольшой заминки. А с разговором припозднился. Ты — взрослый человек, разумный. А я -- твой отец. Мы — одного замеса. Уверен, ты меня поймешь, — браваду сменило напряжение. Она отлично помнила, когда отец — на грани срыва — начинал вдруг говорить подчеркнуто спокойным тоном, рублеными фразами.

От волнения или злости — черт его теперь разберет! Колебалась недолго — секунды. Если честно, без него тоска и скука. Хоть подлец, да отец. А потому Кристина по нему тосковала, точно малолетка, и злилась на себя за эти никчемные сопли. Кристина прикинула в уме: Часу на общение хватит за глаза. А хочет больше, пусть возвращается. В конце концов, она не поп, грехи отпускать не намерена. Никому, тем более отцу родному. Предлагаю встретиться внизу, у эскалатора.

Поднимемся вместе, попьем кофейку. Я знаю одно уютное местечко рядом. Да только ей приказывать — язык отсохнет. Она теперь сама приказы раздает.

Предаваться размышлениям времени не было. Не волнуйся, я скоро. В сорок с хвостом вдруг вспомнил, что мужик, и побежал за первой же юбкой. Поскакал козлом в чужой дом, прыгнул в чужую койку. Враждебные мысли не будоражили, не возмущали. Как жаль мать и себя, и даже ту тетку, которая, наверняка, его сейчас ждала. Черт бы побрал нас всех, вместе взятых!

Кто может распутать этот клубок, не причинив друг другу боль? В правой он держал большой, набитый чем-то мягким, полиэтиленовый синий пакет, сверху заклеенный скотчем. У меня мало времени, через час я должна освободиться. В маленьком кафе вкусно пахло. В углу серебрилась мишурой елка, с потолка свисали разноцветные бумажные гирлянды, окна заляпали самодельные резные снежинки.

В общем, довольно мило. К столику подплыла остроносая, похожая на птичку, официантка и, поклевав носиком блокнот, приняла заказ. Не поверишь, в моих мечтах ты почему-то всегда была с сигаретой. Окалин одобрительно кивнул и щелкнул зажигалкой. В этой жизни всегда лучше пользоваться своим и рассчитывать на собственные силы. По лицу отца пробежала тень. Окалины молча дымили, и каждый ждал от другого слова, жеста, наконец, упрека, с которого можно бы начать разговор.

Маленький Крысенок — большой гвоздь в моем сердце. А виски совсем седые. Разве можно поседеть за неделю? Интересно, сколько лет его любовнице? В наступившей тишине на все лады забубнили чужие голоса, зазвякала посуда, кто-то игриво смеялся. Остерегайся, Крысенок, цветистых фраз, которые скрывают суть. Оригиналы в речах частенько оказываются душевными импотентами. Моя личная жизнь и началась, как только ты повзрослела. Ведь знала же, что ничего хорошего из этого не выйдет!

Оставить можно службу, одежду, игру. Но не того, кого считаешь смыслом жизни, — Дмитрий Алексеевич потянулся за сигаретой, закурил. Смешная кроха, тугой сверток с бессмысленными глазенками и носом пуговкой. Не тогда, когда мама тебя вынашивала. И не в тот день, когда встречал вас из роддома. И уж тем более не в ту минуту, когда узнал, что стану отцом. И вот тогда я поклялся: Но даже ради тебя не стану превращать свою жизнь в комедию, пошлый фарс, где каждый — бездарный, фальшивый актер.

Не собираюсь врать, лицемерить, изворачиваться. Я — хирург, Кристина, а не шут, — отец был совершенно спокоен, только правое веко чуть подергивалось. Видел почки, печень, легкие, сердце. Но никогда не видел душу.

И поверь мне, милая, это знание не измерить даже той болью, которой приходится за него платить. Когда-то я тоже был таким, — усмехнулся он. А когда стали возникать подобные вопросы, самоуверенность сменилась сомнениями, а от сомнений до открытий — один шаг.

И того, кто готов его сделать, не удержать. Потому что на него работает время. Кристина слушала, не перебивая, стараясь уловить суть, которую пытался донести до нее отец. Она чувствовала, что кончик смысловой нити где-то рядом, стоит только прислушаться внимательнее, найти и потянуть. Тогда сразу все станет ясным. Но фразы сматывались в словесный клубок и упрямо прятали заветный конец, только сбивая с толку.

Потом взял с соседнего стула туго набитый пакет. Понравится — позвонишь, — и продиктовал свой новый номер телефона. И вдруг начал странно заваливаться куда-то вбок.

Лицо приняло синюшный оттенок, глаза закатились. Совесть у тебя есть? Она молча прошла в кухню. Достала из ящика стола нож и, тупо глядя на острое лезвие, разрезала липкую прозрачную ленту. Перевернула вверх дном дешевый пакет и, ухватив за углы, с силой встряхнула.

На пол вывалилось пушистое рыжее чудо с круглым воротником, красивой пуговицей и блестящей атласной подкладкой. Кристина зарылась лицом в меховую роскошь и завыла во весь голос. Кто бы мог подумать, что рядовой хирург известен не меньше академика! Просторная двухкомнатная квартира не могла принять всех желающих проститься с покойным, и многие толпились у подъезда, на морозе, потопывая и дуя на озябшие пальцы. Перед матерью почтительно склонил гривастую голову Ордынцев, рядом стояла Ольга в черной шапочке с помпоном на макушке, из-за ее плеча выглядывал невысокий Фима.

С детства крепко засели в памяти отцовские слова, что свое горе выставляют напоказ только глупцы да слабаки. От жалости к собственной персоне всего шаг к невезению в жизни.

Собери силенки в кулак, молчи и улыбайся — любая беда отскочит, как мячик от стенки. Легко быть мужественной, когда разбита коленка, пара в дневнике или обидит подружка. Она не унывала, даже пролетев универ. А что бы отец сказал сейчас? Думаю там, -- задумчивый взгляд в потолок, -- муж будет спокоен: От стыда Кристина готова была провалиться сквозь землю. Неужели не соображает, как этим показным смирением унижает себя и меня!

И отца, который всегда оставался гордым и никому не плакался в жилетку. Она подошла к матери и взяла ее за руку. Пойдемте, я вас провожу. Ордынцев посмотрел на невозмутимую девушку, и в его глазах мелькнула жалость, совсем не похожая на соболезнование. Все образуется, жизнь продолжается. Надеяться на лучшее следует даже вопреки надежде. У вас замечательная дочь, вы можете ею гордиться. Жаль, что вы не знали Диму. Мне кажется, вы чем-то похожи с ним.

Муж очень любил Кристиночку, — зарыдала мать в носовой платок. Следом плелись Ольга и Фима. Хотя можно было не беспокоиться. Губы совсем не слушаются, дрожат, проклятые, как не застывший холодец. Он терпеть не мог крепкий студень. Эту безделушку с узкоглазой головкой-качалкой притащил когда-то из комиссионки отец. Это было сто лет назад. Он кивнул и открыл входную дверь. С этой женщиной она столкнулась на пороге гостиной, где лежал отец.

И как-то сразу поняла, кто проскользнул в их дом. Это из-за тебя он умер! Кристина молча посмотрела вслед. Ужасалась, кляла себя последними словами, но изменить ничего не могла. Дочь презирала Марию Павловну за наслаждение, с которым та играла роль безутешной вдовы, горячо любимой мужем при жизни, за облегчение, легко читаемое в материнских глазах, за веселые нотки дома и скорбные на людях, за фальшь и лицемерие, выпирающие из нее, как жирные телеса из корсета.

Одним словом, за предательство, на которое мать оказалась щедра. Этим предательством залило собственную молодость Марии Павловны, память мужа, дни, когда дружная семья принимала гостей, вечера с чаепитиями на кухне — всю жизнь, до того самого вечера, в который отец ушел из дома.

Усыпляет, спит или вспоминает отца? Не красавица, не первой молодости, разве что фигура ничего, но есть в ней что-то То ли ангел, то ли черт, но кто-то явно засел в этой серой мышке. От них бежать надо, давать деру без оглядки или обходить за версту. Мысли резво скакнули к режиссеру. У Евгения Александровича явно было что-то на уме, но с каким знаком — вопрос на засыпку.

Минус выдавали официальный тон и полный пофигизм к своему ассистенту. Ольга уже не ехидничала — молчала, но это молчание только злило.

Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным Шлюху безжалостно довели до. Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным с большим стручком.

Порно Жесть Анал Зрелые

совершенно по-разному трактуя случившееся на вилле в ночь с с длинным в очках. Мужик пришел домой с работы и выебал Алексис нудистку в очках безжалостно.

Утреннее тело неопытной блондинки - смотреть порно онлайн

Марк Твен Приключения Тома Сойера. Приключения Гекльберри Финна. Том Сойер - сыщик Пер. с. Очень длинным большим черным концом негр полирует пышногрудую сочную мамашу, крутой черно белый трах получается.

Негр больше член

Смотри Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком - мобильное порно на monpriv.ru Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком Негр с большим нефритовым стержнем безжалостно отодрал белую давалку.

Порно Видео Секс С Блондинками

Женщина с большим задком играет с длинным горячим стручком

Порно Видео Анал Очень Большим Членом

Похожее видео

Большая Любительница Пенисов В Эксклюзивной Порно Игре Много Членов

Домашнее видео зрелых любовников

Порно Видео Черных Членов

Порно Мамки У Гинеколога

HD-порно: Большие сиськи

Домашнее Порно На Кухне Зрелых

Роджер Случайно Начал Просматривать Порно Канал, Возбудился От Увиденного И Подрочил В Туалете, Сидя

Хорошая брюнетка здорово отсасывает член парня после чего зажимает его между сисек смотреть

Зрелая мамочка раскрутила молодого и неопытного паренька на страстное русское порно смотреть

Зрелая Блондинка Привела Сыну Настю Для Траха Втроем

Очень Красивые Девушки Блондинки Порно

Связала Член Порно

Порно Первый Анал В Хорошем Качестве

Зрелая шлюха имеет жесткий секс с черным парнем

Игривая проститутка в форме медсестры устроила горбатому члену Нику сладкое наслаждение

Анальное Проникновение В Готовую На Все Ночную Бабочку

Зрелие Влагалища Порно

Зрелая С Большим Выменем Зажгла С Темноволосым Любовником На Диване

Мальенкие Сиськи Трахает Туго

Смотрите порно видео Стройную азиаточку безжалостно дрюкнул негр с огромным членом - на ProstoPorno

Порно Видео Худышки Анал

Интерес Заставил Джин Остаться В Кабинке В Которой Через Дырку В Стене, Она Сосала Большой, Мужской

Голая Блондинка Садится На Бутылку

Сексуальная русская женщина с большими сиськами попросила парня лишить анальной девственности

Самые просматриваемые:

Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком
Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком
Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком
Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком

Напишите отзыв

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Shakasa 28.02.2019
Скачатьролик Фейсситинг На Телефон
Mogrel 18.06.2019
Самые Старые Порно Фото
Shakarr 14.11.2019
Порно С Пухлыми Попами
Плоскую мамашу в очках безжалостно выебал негр с длинным стручком

monpriv.ru